There is need for JavaScript.

Сильва Залмансон: "Если забуду тебя, Иерусалим"

11 мая 2016 г.


20 мая в полдень в главном театре столицы Израиля – "Театрон Йерушалаим" состоится открытие персональной выставки художника Сильвы Залмансон.


…Стены ее дома в поселке Ган-Явне увешаны картинами. Несутся в дальние дали белые кони. Нет, не белые – небесно-голубые. Целый табун волшебных коней родился из лазурной морской пены и устремился в бездонную синь небес. Сколько в них свободы и красоты, сколько силы!

Ягнята и козлята в интерпретации Сильвы Залмансон – картинка-аллегория: в покорно-молчаливое стадо непременно вклинится бунтарь!

— Мама! — доносится со второго этажа голос Анат, дочери Сильвы. – Давай покажем твоей гостье несколько кадров из моего фильма.


Операция "Свадьба"


По-русски продюсер и режиссер-кинодокументалист Анат Кузнецова-Залмансон не говорит: родилась в Израиле в 1981 году, в школу ходила вначале в Ришоне, а потом в Ган-Явне. Об операции "Свадьба", исходом которой стал смертный приговор ее отцу Эдуарду Кузнецову ("измена родине и антисоветская агитация") и вердикт Ленинградского областного суда по делу матери Сильвы Залмансон (10 лет лишения свободы), Анат знала с детства, но абсолютно невообразимые, дикие, не поддающиеся осмыслению подробности открылись ей лишь после того, как она отправилась с матерью на постсоветское пространство и оказалась, как птица в клетке, в такой же камере-одиночке, в которой "самый гуманный режим в мире" пытался Сильву усмирить, поставить на колени.


Смотрю кадры документального фильма "Операция"Свадьба" Анат Кузнецовой-Залмансон – и мороз по коже: в Риге молодой израильтянке позволили провести съемку в застенках КГБ.


— Первое, что меня поразило, — звук закрывающейся за мной двери, лязг ключей, — рассказывает мать-рижанка своей дочери-израильтянке. – Я подумала: "Всё. Всё кончилось".


— Это твоя камера? – спрашивает Анат на иврите.


— Нет. Но я сидела в такой же… Правда, та камера была рассчитана на двух зэков, а не на одного…


— Вот так она выглядела?! – цепенеет Анат. – Так?! Без окна?!


— Да… — Сильва, сама того не заметив, переходит на русский язык: – Ты как замурованная.


Слова матери внезапно прерываются: нет, даже мысль о такой изуверской жестокости Анат не под силу.


— Не плачь, Анат! – успокаивает дочь Сильва. — Будь сильной.

— Я сидела полгода в карцере, и это было очень тяжело – физически тяжело, — вспоминает Сильва Залмансон. – Была зима. Жуткий холод… Чтобы согреться, приходилось все время прыгать.

— А вот (в кадре – затянутое металлической сеткой пространство) тюремный дворик: надзиратели ходили и постоянно следили за нами сверху.


Нет, Сильве не хочется заново погружаться в ощущения, которые владели ею тогда, в морозном декабре 1970-го: она рассказывает дочери (и зрителям) об отсидке и показательном судебном процессе без эмоций, отстраненно, спокойно.


— В заключении я провела четыре года, два месяца и неделю, из них полгода – в карцере, 182 дня, — констатирует Сильва Залмансон. – Каждый день мне была разрешена 30-минутная прогулка в пустом дворике.


Впоследствии много лет подряд мне снился один и тот же сон: потолок в карцере очень низкий — я не могу выпрямиться, — добавляет Сильва… — Долгое время мне снилось это, но уже давно перестало. Надеюсь, не повторится.


— В России нам не позволили провести съемку в застенках КГБ, — объясняет Анат Кузнецова-Залмансон, — разрешили поснимать только здание, да и то – с противоположной стороны улицы. Чтобы зритель получил представление об условиях, в которых содержали сионистов и политзаключенных, пришлось воспользоваться любезностью властей Риги.


Бессмысленно задавать Анат вопрос, что заставило ее отправиться в невыносимое, нестерпимо болезненное путешествие в незнакомую страну, в прошлое ее родителей.


— В свое время о "самолетном деле" было немало написано, сняты несколько документальных фильмов, но мне бы и в голову не пришло взяться за ленту, построенную исключительно на интервью с участниками операции "Свадьба" (на иврите это называется "говорящие головы"). Нынешнее поколение израильтян, к сожалению, не знает своей истории – должен же кто-то заполнить пробелы! – объясняет Анат.


Смельчаки и стадо


Для родителей Анат попытка угона в Приозерске под Ленинградом пассажирского самолета с одной-единственной целью — привлечь внимание Запада и всего мира к проблеме свободы выезда в Израиль советских евреев, — никакая не история, а естественная ткань жизни сильной и цельной личности, глоток кислорода, которым оба дышат и по сей день. Невозможно разделить свою судьбу на главы, разложив всё по полочкам: далекое прошлое – в сундук под названием "Мемуары", относительно далекое – в ящик "Крутые повороты после освобождения", а настоящее – в шкатулку "Хроника текущих событий".


— Прошла у меня как-то в Иерусалиме выставка под названием "Нефеш хая" ("Живая душа" – Е.К.), хотя по-русски я бы назвала ее проще — "Братья наши меньшие", — рассказывает Сильва. – На одном из холстов я изобразила овец и коз. Среди тех, кто вызвался выступить, был Леви Цирульников. Он сказал: во времена царя Давида у одного из пастухов — Наваля Кармельского было стадо, состоявшее из овец и коз. Пропорция такова: овцы – три тысячи, а коз — всего тысяча. Овцы покорные, а козы – беспокойные и неуправляемые, отсюда – пропорция. Цирульников объяснил: "Мое дополнительное наблюдение заключается в том, что во времена нашего Исхода инакомыслящие "козы" были в значительно меньшей пропорции по отношению к "баранам", и все-таки находились среди "коз" отчаянные – они вырвались из стада и в дальнейшем повели все стадо за собой. Единицы на миллионы! Несмотря на вопиющую диспропорцию, им — непокорным и непокоренным — удалось изменить порядок вещей…"


"Самолетное дело" вызвало на Западе шквал негодования: к борьбе за освобождение его фигурантов подключился президент США Ричард Никсон. 31 декабря 1970 года смертный приговор (расстрел) Эдуарду Кузнецову, успевшему до того отсидеть 7 лет за "антисоветскую деятельность", и Марку Дымшицу заменили 15-ю годами тюремного заключения. Несколько снизили меру пресечения и другим.


Спустя 9 (девять!) лет – в 1979 году в Нью-Йорке состоялся обмен двух советских разведчиков, разоблаченных и задержанных в США, на пятерых зэков – сионистов и диссидентов. В пятерку попали Кузнецов и Марк Дымшиц (Сильва Залмансон, освободившись досрочно в 1974 году, к тому моменту была в Израиле и ждала мужа).


— В конечном счете, раскрытая и сорванная КГБ операция "Свадьба" позволила совершить настоящий прорыв: началась алия 1970-х, — говорит она. – Уже в Израиле в одном из толкований Песаха раввина Адина Штейнзальца я прочла: путь к внутренней свободе начинается с очень мощного, всепоглощающего ощущения, что ты больше не в состоянии мириться с безвыходной ситуацией, которая тебе навязана. Возможно, ты пока ничего не предпринял ради изменения этой ситуации – но и мириться с нею ты больше не в силах. Значит, внутренне ты свободен. И наоборот: если ты сосредоточишь все усилия на том, чтобы подстроиться под ситуацию, — так и останешься рабом. Только после того как я это прочла, мне стало проще объяснить, почему мы решились по сути на этот самоубийственный шаг, без реального шанса на успех.


— Сильва, вы отсидели четыре с половиной года…


— Мне еще крупно повезло: ведь получила я 10 лет, — замечает Залмансон. – Все мы были убеждены, что если не доберемся до Израиля – уж лучше в петлю, как сказал один из участников "самолетного дела" Борис Пэнсон. Все мы были готовы пойти на то, что нас арестуют либо – если удастся угнать самолет, мы будем сбиты и погибнем, но мечта об Израиле, о новой жизни на своей земле была превыше всего. В последний день мы уже видели, что за нами ведется слежка, и было ясно — ареста не избежать. Но мы уже сделали свой первый шаг на пути в Израиль и не смогли вернуться назад к прежней жизни, где нет места надежде. Мы шли вперед – и будь что будет!


— За право на выезд вы расплатились невероятно дорогой ценой…


— Несомненно. Нам еще крупно повезло, что две смертные казни были заменены заключением сроком на 15 лет, — говорит Сильва Залмансон.


— Но под каким мощным давлением Запада властям СССР пришлось на это пойти!..


— Мне кажется, именно потому, что двоих из нас приговорили к смертной казни, Запад еще больше взбунтовался: это неслыханно – евреев приговорили к расстрелу за одно лишь желание уехать из СССР! Власти просчитались, устроив показательный судебный процесс. Они пытались внушить толпе, что мы "террористы" и "преступники" – именно это и вызвало возмущение в свободном мире. В результате после операции "Свадьба" евреев начали выпускать… В семидесятые годы более 350 тысяч человек получили разрешение на выезд.


— В 1973 году в США был пойман русский шпион Юрий Линов, — рассказывает Сильва Залмансон. – Вместе с ним арестовали израильтянина, передавшего Линову секретные документы. Спустя год меня, Линова и израильского шпиона, работавшего в Болгарии, досрочно освободили в рамках пакетной сделки. В 1974 году я приехала в Израиль.


Сильва вспоминает такой эпизод: уже будучи в Израиле она выступила в Кнессете.


— С трибуны я сказала, что самолет, которому не удалось взлететь, привез в Страну 150 тысяч евреев, но экипаж остался в советских тюрьмах и лагерях.


— Как складывалась ваша судьба в Израиле?


— Вначале я жила в ульпане "Бейт Мильман", затем мне предоставили квартиру от "Сохнута". Когда Эдика обменяли на русских шпионов и в 1979 году он приехал, мы купили квартиру в Ришоне, а вскоре после рождения Анат наши пути разошлись…


— Сильва, по вашему дому никак не скажешь, что на долю его хозяйки выпали чудовищные испытания: здесь царит очень светлая атмосфера, здесь замечательная энергетика.


— Дома мне хорошо! – улыбается Сильва.


Инженер-художник


— На стенах столько картин… Как вы стали художником?


— По специальности я инженер. В детстве увлекалась математикой, но к "большой науке" меня не тянуло, вот и решила выбрать нечто среднее между наукой и практикой — выучилась на инженера. В Израиле 30 лет проработала в концерне авиационной промышленности.


— И как переквалифицировался инженер в живописца?


— С моим увлечением живописью связана забавная история, — говорит Сильва Залмансон. – Когда я впервые отправилась в магазин покупать краски, постеснялась сказать, что для себя. На вопрос продавщицы: "Для кого?" – я, смутившись, ответила: "Для… ребенка!". К живописи меня тянуло давно, мною владело ощущение, что именно в этой сфере изобразительного искусства я найду наилучший способ самовыражения…


Как и любая цельная натура, Сильва Залмансон и на сей раз не ошиблась в своих предчувствиях: сегодня ее имя известно во всем мире, а картины экспонируются в самых престижных художественных галереях в Израиле и за рубежом.


— Сколько у вас было персональных выставок?


— Никогда не считала, но – немало. Хотя настроение у меня в большинстве случаев светлое, приподнятое, по натуре человек я замкнутый, необщительный, — объясняет Сильва. – Мне хорошо одной, я люблю рисовать. Живопись – моя ниша, в ней я заново открыла для себя целый мир. Я, конечно, понимаю, что, как художник, не принадлежу к той лиге, которая творит историю, но…


Но только ли о живописи речь?!


36 лет назад Сильва Залмансон, ее братья Вульф и Израиль Залмансон, ее муж Эдуард Кузнецов, Марк Дымшиц, Борис Пэнсон, Йосеф Менделевич, Мэри Менделевич-Ханох, Арье Ханох, Анатолий Альтман, Мендель Бодня и примкнувшие к сионистам русские диссиденты Юрий Федоров и Алексей Мурженко устроили коммунистической империи такую громкую еврейскую "свадьбу", что весь мир содрогнулся. Дерзкая акция борцов за такое элементарное гражданское право, как свобода выезда, проложила дорогу в Израиль примерно 160 тысячам убежденных сионистов – их выпустили в первой половине 1970-х. Впоследствии, с падением "железного занавеса", к еврейским идеалистам, успевшим к тому моменту стать в Израиле многоопытными старожилами, присоединился еще миллион, включая сионистов-отказников.


— Сильва, какое совпадение: ваша персональная выставка состоится в Иерусалиме сразу после празднования Дня Независимости. Чем является для вас Иерусалим?


— В "прошлой жизни" единственным моим публичным выступлением было последнее слово в зале заседаний Ленинградского областного суда, на скамье подсудимых. Я сказала: "Если забуду тебя, Иерусалим, пусть отсохнет моя правая рука, пусть язык мой прилипнет к гортани, если я не поставлю тебя выше всякой моей радости".


Jane Kravchik